Бианки «фомка-разбойник» читать

Читать Фомка-разбойник (сборник)

Виталий Валентинович Бианки

Фомка-разбойник. Повести и рассказы

Задумчивые рассказы

Розовое и оливковое

Я пришел домой с прогулки, вынул из кармана коробку с ватой и осторожно открыл ее.

В вате лежало маленькое яичко – такое хрупкое на вид, что я сразу не решился взять его огрубевшими пальцами. Выкатил его из коробки себе на ладонь.

Яичко было прекрасно, как жемчужина, вытянутой, удлиненной, совершенной формы.

Сияющая, оливкового цвета живая жемчужина! Цвета свежих ивовых листьев. Без пятнышка, без малейших крапинок.

Внутри нее теплилась маленькая жизнь – неведомая, таинственная, еще не готовая родиться на свет. Просвечивала и мерцала сквозь тонкую хрупкую оболочку нежно-нежно-розовой теплотой.

Обратите внимание

Нет красок, чтобы передать на бумаге или полотне живую прелесть сочетания этих цветов. На картине розовое смешивается с оливковым – получится муть, грязь.

Здесь розовое и оливковое составляют одно целое, но чудесным образом не сливаются, существуют сами по себе: розовое – чтобы в свой срок превратиться в крылатое, поющее живое существо; оливковое – чтобы исчезнуть, рассыпаться в прах после его рождения.

У меня на ладони покоилось соловьиное яичко.

В моей коллекции уже были соловьиные яйца, но все шоколадного цвета. Только сегодня мне удалось, наконец, найти под кустом в заросли и в и кудрявых ольх гнездо с оливковыми яйцами.

Их было пять в гнезде. Я взял только одно, чтобы самочка не покинула гнезда и вывела остальных четырех птенцов. А мне достаточно и одного яйца. Осенью я повезу свою коллекцию в город. Горожане редко вспоминают о птицах. Пусть-ка полюбуются на такую красоту.

Так я думаю, бережно держа на ладони оливковое с розовым яичко.

Свободной рукой я достаю из стола заостренные с одного конца стеклянные трубочки. Выбираю самую тонкую из них, придвигаю к себе блюдечко, достаю булавку.

Остается только сделать одну маленькую дырочку в яйце и выдуть его, выпустить его жидкое содержимое на блюдечко. Но тогда исчезнет розовое! Одним соловьем станет меньше.

Правда, соловьев много вокруг деревни, где я живу. Как наступили долгие дни и теплые белые ночи, воздух наполнился ивовой белой пушицей, – принялись они щелкать круглые сутки.

Вчера днем ко мне в окно доносился свист соловьев.

– Когда же они спят-то? – удивленно спросил меня Смирька, восьмилетний соседский парнишка.

А вечером, когда в одиночестве меня тоска взяла и я уселся на крылечке – покурить, подумать, как-нибудь разобраться в себе, – как они свистели, как щелкали!

Гляжу, и Смирька ко мне подсаживается: и ему не спится, не знает, куда себя деть.

Ну, пусть сидит, думаю, он не мешает.

Сидим, думаем каждый про свое. И соловьи свое поют.

Вдруг резкий крик дергача резнул слух.

– Грязь-грязь! Грязь-грязь! – тужится, скрипит сквозь туман дергач на сыром лугу.

– Сало! Сало! Пек, пек, пек! – легко, бархатисто выводят в кустах соловьи. – Сало!

– Грязь! Грязь! – орет дергач.

Важно

Так они долго, без устали спорят друг с другом, и мы со Смирькой невольно вслушиваемся.

Сперва кажется: все соловьи поют одинаково, и им ужасно мешает скрип дергача. Но стоит только немножко вслушаться, и вот дергач – сам по себе и соловьи – сами по себе. Сразу и вместе они, и отдельно. Как розовое и оливковое в яичке.

Соловьиные песни тоже разные. Один поет совсем близко – в лядинке через дорогу от нас – в сыром лиственном леску. Его голос слаб и высок. Некоторые ноты выходят у него резковато; он даже срывается иногда с голоса: совсем еще молод, видно.

Голос другого ниже и сильней, песни дольше. Он уверенно берет трудные низкие ноты и не срывается на верхах. Он дальше: под горкой, за банями. А кажется – тут же в лядинке поет. Хороший музыкант.

Но когда запел третий, – душа всколыхнулась!

Ничего, что он всех дальше от нас – через поле, в зарослях ив и ольх; каждая нотка его песни слышна отчетливо. Его густой, мощный свист легко покрывает натужный скрип дергача. Какой певец!

Его клокочущие трели великолепны. И как смело он переходит от томных, за душу берущих низких нот к дерзкой «дешевой дудке»! [1]

Замер на низких и вдруг – фиулит! – вырвал свистом, да с каким росчерком! И замолк.

– Здорово? – в восхищении спрашиваю Смирьку.

– Дивья! – притворно пренебрежительно говорит Смирька. Но и он доволен. И вспоминает из басни: —А верно, что «петь великий мастерище».

Какая уж тут тоска: самому хочется петь и жить, жить – радоваться!

Очнулся я от дум. На ладони оливковое яичко. Нет, не стану я выдувать его! В нем – птенчик нашего замечательного певца. И кто знает: не заключен ли в этой тонкой скорлупке такой же чудесный дар песен?

Отнесу яичко обратно в гнездо, в заросль.

В заросли крики Смирьки и звонкий визг его сестренки.

И скрипучий, неприятный птичий голос.

Спешу напролом через кусты и хворост. Но я опоздал.

– Гляди, как я в нее! – кричит мне Смирька. – Прямо в лоб шмякнул!

Совет

Его сестренка смеется и грязными пальцами размазывает по своему розовому лицу крошечный желток.

Знакомое гнездо под кустом выворочено, в нем пусто.

– Смиреха! Смиреха! – говорю я с тоской. – Что ты наделал! Ведь это гнездо того самого соловья, которого мы вчера слушали.

– Не! – весело откликается Смирька. – Это вон какой птюшки, вон скрипит в кусту!

Серая птичка перепрыгивает невдалеке с ветки на ветку, дергает хвостом и скрипит, скрипит…

Откуда бы знать Смирьке, что прославленный соловей – «петь великий мастеринге» – в тревоге за свое гнездо стонет неприятным, скрипучим голосом? И что могло помешать ему разорить гнездо этой невзрачной «пташки», когда кругом все ребята, да и отцы их при случае, походя, разоряют все попавшиеся на глаза птичьи гнезда?

Больше мы со Смирькой не слышали нашего замечательного певца: соловей покинул заросли.

Оливковое яичко я выдул.

Никогда из него не родится крылатое существо с чудесным даром песен.

Розовое перестало существовать, но оливковое не рассыпалось в прах. Об этом позаботился я, поместив его в свою коллекцию.

Теперь я думал: не повезу своей коллекции в город, отдам ее в сельскую школу, в ту самую, куда пойдет этой осенью Смирька со своими товарищами.

Может быть, хоть соловьиные гнезда они перестанут разорять?

Дочери.

15/VI 1940 г.

Черноголовка

В саду совхоза – там, где упал давно сгнивший забор и старинный помещичий сад соединился с диким лесом, – в густых елушках пела тоненькая черноголовая птичка.

Старик любил послушать ее песню.

Он жил в заново отремонтированном и выкрашенном в ярко-красный цвет домике, в самом отдаленном углу сада.

Обратите внимание

Вечерами садился старик на крыльце, задумчиво посасывая трубку, – и закрывал глаза. Из дому выходил кот – упитанный черный мурлыка – и садился рядом с хозяином. Так сидели они молча, – и в елушках начинала петь веселая маленькая Черноголовка.

Читайте также:  Цикламен. уход и выращивание в домашних условиях

Вернее, – кончала. Начинала петь Черноголовка с самого раннего утра, едва стряхнув с себя ночную дрему. И пела весь день до захода. Пела, весело разыскивая маленьких червячков-гусениц для подруги: подруга ее сидела в гнезде, терпеливо высиживала птенцов. Пела, деловито перепархивая с дерева на дерево. Пела, прыгая по земле или усевшись отдохнуть на минутку на ветке.

Источник: https://online-knigi.com/page/262702

LITMIR.BIZ

Скачать книгу

пасти клыками?

      Какой-нибудь там вроде ископаемого громадного пещерного медведя.

      Будь я мальчиком, я бы, наверно, вздрогнул от такой мысли и мне захотелось бы очень быстро обернуться. Но я только грустно улыбнулся.

      За полями зажегся огонек: там собиралась ложиться спать мирная, давно забывшая ночные страхи колхозная деревня.

      Самый большой и страшный хищный зверь, на встречу с которым я мог рассчитывать здесь, была лисичка.

      Последний маленький медведь-овсяник был убит здесь пять лет тому назад, а о волках уже десятки лет и помину нет.

      Даже смешно стало.

      Вот стоим мы с Василием Алексеевичем, опытные охотники, напрягаем слух и зрение: ждем на лазу зверя.

      А зверь этот – зайчик.

      А ведь нам с Василием Алексеевичем вместе-то, пожалуй, сотня лет. Он – известный охотовед, старый зверятник. Да и я на своем веку побывал и в тайге, и в тундре – повидал зверя.

      Мы оба изучали зоологию, для нас больше уже не может быть удивительных неожиданностей в этих исследованных, давно обжитых человеком местах.

Важно

Как далеки мы от дней нашего детства, когда любой лесок за околицей был населен для нас всевозможными чудами: зверями, которых мы не умели назвать, и – на равных с ними правах – лешими, русалками, кикиморами и другой нежитью.

Сказка потеряла всю свою силу над нами, потеряла обаяние тайны: каждое животное здесь мы знаем по имени, отчеству, фамилии, а с именем – и всю его жизнь – «биологию».

      Я вздрогнул: из лесу слева от меня донесся короткий, глухой и хриплый крик. Так мог бы вскрикнуть древний, вросший в землю и весь покрытый мхом камень, если бы вдруг обрел голос. И вместе с тем я не сомневался, что это крик зверя. Только вот этого зверя я не мог назвать по имени.

      Я с любопытством вслушивался в тишину: сейчас, наверно, крик повторится, и тогда я пойму, узнаю, чей он.

      Но вместо звериного крика раздался вдруг там же – недалеко, слева от меня – неистовый лай Заливая.

      Пес лаял часто, заливисто, то и дело сдваивая голос.

      По зайцу гончая так никогда не вопит, по зайцу она брешет.

      В сумке у меня были две разрывные пули: старая таежная привычка – на всякий случай всегда иметь пули с собой на охоте. Но было ясно, что я не успею достать их, вынуть из ружья дробовые патроны и заложить в стволы пули: так близко от меня был Заливай, а зверь должен был находиться еще ближе.

      Приподняв двустволку, я не отрывал глаз от темной стены леса.

      Вдруг из опушки выметнулся зверь ростом с волка.

      Я приложился… И опустил ружье.

      Это был Заливай.

      Он смолк, метнулся по полю в одну сторону, потом в другую. Подбежал под самый жальник, поднял голову и на миг уставился на меня. Но сейчас же тявкнул, уверенно взял след и помчался вправо от меня – через дорогу.

      Еще минутку мелькали в сутеми его белые чулки и – исчезли.

      Он пошел прямо на опушку, где стоял Василий Алексеевич, и я невольно задержал дыхание: вот раздастся выстрел.

      Но лай Заливая удалялся, а выстрела не было.

      Я выпустил распиравший грудь воздух.

      Признаюсь: чувствовал я себя не совсем уютно.

Совет

      Поведение гончей было совершенно недвусмысленно: Заливай шел по следу; он прошел под самым жальником – у меня под ногами; значит, до него прошел у меня под ногами и зверь.

      Тот зверь, которого я не мог назвать.

      Прошел, как привидение: беззвучно, невидимо.

      Но если я его не видел и не слышал, то он-то не мог меня не видеть: ведь я стоял на холме и снизу был, конечно, очень заметен на ясном небе. Да и чутье должно было его предупредить о присутствии человека: ночной ветерок тянул как раз справа от меня к той опушке, откуда он вышел.

      Какой зверь мог пройти в двадцати шагах от меня, оставшись незамеченным? И даже не зашуршать когтями по опавшей листве на опушке!

      Василий Алексеевич тоже не выстрелил, – значит, зверь и у него прошел невидимкой.

      Голос Заливая потерялся уже в глубине леса.

      Я вдруг почувствовал, что ночь холодная, а мне очень жарко.

      Так или иначе, дело было кончено: зверь прошел и уж, конечно, сюда не вернется.

      Я опустил предохранитель и повесил ружье на плечо. Закуривая на ходу, спустился с жальника.

      С Василием Алексеевичем мы сошлись на дороге.

      – Видели? – спросил он.

      – В том-то и дело, что нет.

      – Я видел. Крупный зверь. Как из-под земли вырос. На широких махах подошел к опушке и стал за кустами. Близко. Голову держит высоко.

      – Да кто же?

      – Не знаю. Невозможно было разглядеть.

      – Осечка?

      – Нет; просто не стрелял.

      – Вот тоже!..

      – А вы попробуйте в такого – заячьей-то дробью!

      – Ну и что же?

      – Ну, потом сдвинулся и разом пропал

Скачать книгу

Источник: http://litmir.biz/rd/66377/p8

Бианки Виталий Валентинович. Фомка-разбойник (cборник) (ACT, Астрель 2012г)

Бианки Виталий Валентинович

В книгу вошли рассказы и повести замечательного писателя-натуралиста Виталия Валентиновича Бианки (1894–1959). Мир дикой природы, противостояние и дружба человека и зверя, животные на службе у человека – вот темы произведений, вошедших в данный сборник.

Содержание:

  • Фомка-разбойник (cборник)

   Я пришел домой с прогулки, вынул из кармана коробку с ватой и осторожно открыл ее.

   В вате лежало маленькое яичко – такое хрупкое на вид, что я сразу не решился взять его огрубевшими пальцами. Выкатил его из коробки себе на ладонь.

   Яичко было прекрасно, как жемчужина, вытянутой, удлиненной, совершенной формы.

   Сияющая, оливкового цвета живая жемчужина! Цвета свежих ивовых листьев. Без пятнышка, без малейших крапинок.

Обратите внимание

   Внутри нее теплилась маленькая жизнь – неведомая, таинственная, еще не готовая родиться на свет. Просвечивала и мерцала сквозь тонкую хрупкую оболочку нежно-нежно-розовой теплотой.

   Нет красок, чтобы передать на бумаге или полотне живую прелесть сочетания этих цветов. На картине розовое смешивается с оливковым – получится муть, грязь.

Здесь розовое и оливковое составляют одно целое, но чудесным образом не сливаются, существуют сами по себе: розовое – чтобы в свой срок превратиться в крылатое, поющее живое существо; оливковое – чтобы исчезнуть, рассыпаться в прах после его рождения.

Читайте также:  Игровая программа по пдд для начальной школы

   У меня на ладони покоилось соловьиное яичко.

   В моей коллекции уже были соловьиные яйца, но все шоколадного цвета. Только сегодня мне удалось, наконец, найти под кустом в заросли и в и кудрявых ольх гнездо с оливковыми яйцами.

   Их было пять в гнезде. Я взял только одно, чтобы самочка не покинула гнезда и вывела остальных четырех птенцов. А мне достаточно и одного яйца. Осенью я повезу свою коллекцию в город. Горожане редко вспоминают о птицах. Пусть-ка полюбуются на такую красоту.

   Так я думаю, бережно держа на ладони оливковое с розовым яичко.

   Свободной рукой я достаю из стола заостренные с одного конца стеклянные трубочки. Выбираю самую тонкую из них, придвигаю к себе блюдечко, достаю булавку.

   Остается только сделать одну маленькую дырочку в яйце и выдуть его, выпустить его жидкое содержимое на блюдечко. Но тогда исчезнет розовое! Одним соловьем станет меньше.

   Правда, соловьев много вокруг деревни, где я живу. Как наступили долгие дни и теплые белые ночи, воздух наполнился ивовой белой пушицей, – принялись они щелкать круглые сутки.

   Вчера днем ко мне в окно доносился свист соловьев.

   – Когда же они спят-то? – удивленно спросил меня Смирька, восьмилетний соседский парнишка.

Важно

   А вечером, когда в одиночестве меня тоска взяла и я уселся на крылечке – покурить, подумать, как-нибудь разобраться в себе, – как они свистели, как щелкали!

   Гляжу, и Смирька ко мне подсаживается: и ему не спится, не знает, куда себя деть.

   Ну, пусть сидит, думаю, он не мешает.

   Сидим, думаем каждый про свое. И соловьи свое поют.

   Вдруг резкий крик дергача резнул слух.

   – Грязь-грязь! Грязь-грязь! – тужится, скрипит сквозь туман дергач на сыром лугу.

   – Сало! Сало! Пек, пек, пек! – легко, бархатисто выводят в кустах соловьи. – Сало!

   – Грязь! Грязь! – орет дергач.

   Так они долго, без устали спорят друг с другом, и мы со Смирькой невольно вслушиваемся.

   Сперва кажется: все соловьи поют одинаково, и им ужасно мешает скрип дергача. Но стоит только немножко вслушаться, и вот дергач – сам по себе и соловьи – сами по себе. Сразу и вместе они, и отдельно. Как розовое и оливковое в яичке.

   Соловьиные песни тоже разные. Один поет совсем близко – в лядинке через дорогу от нас – в сыром лиственном леску. Его голос слаб и высок. Некоторые ноты выходят у него резковато; он даже срывается иногда с голоса: совсем еще молод, видно.

   Голос другого ниже и сильней, песни дольше. Он уверенно берет трудные низкие ноты и не срывается на верхах. Он дальше: под горкой, за банями. А кажется – тут же в лядинке поет. Хороший музыкант.

   Но когда запел третий, – душа всколыхнулась!

   Ничего, что он всех дальше от нас – через поле, в зарослях ив и ольх; каждая нотка его песни слышна отчетливо. Его густой, мощный свист легко покрывает натужный скрип дергача. Какой певец!

   Его клокочущие трели великолепны. И как смело он переходит от томных, за душу берущих низких нот к дерзкой «дешевой дудке»!

Совет

   Замер на низких и вдруг – фиулит! – вырвал свистом, да с каким росчерком! И замолк.

   – Здорово? – в восхищении спрашиваю Смирьку.

   – Дивья! – притворно пренебрежительно говорит Смирька. Но и он доволен. И вспоминает из басни: —А верно, что «петь великий мастерище».

   Какая уж тут тоска: самому хочется петь и жить, жить – радоваться!

   Очнулся я от дум. На ладони оливковое яичко. Нет, не стану я выдувать его! В нем – птенчик нашего замечательного певца. И кто знает: не заключен ли в этой тонкой скорлупке такой же чудесный дар песен?

   Отнесу яичко обратно в гнездо, в заросль.

   В заросли крики Смирьки и звонкий визг его сестренки.

   И скрипучий, неприятный птичий голос.

   Спешу напролом через кусты и хворост. Но я опоздал.

   – Гляди, как я в нее! – кричит мне Смирька. – Прямо в лоб шмякнул!

   Его сестренка смеется и грязными пальцами размазывает по своему розовому лицу крошечный желток.

   Знакомое гнездо под кустом выворочено, в нем пусто.

   – Смиреха! Смиреха! – говорю я с тоской. – Что ты наделал! Ведь это гнездо того самого соловья, которого мы вчера слушали.

   – Не! – весело откликается Смирька. – Это вон какой птюшки, вон скрипит в кусту!

   Серая птичка перепрыгивает невдалеке с ветки на ветку, дергает хвостом и скрипит, скрипит…

   Откуда бы знать Смирьке, что прославленный соловей – «петь великий мастеринге» – в тревоге за свое гнездо стонет неприятным, скрипучим голосом? И что могло помешать ему разорить гнездо этой невзрачной «пташки», когда кругом все ребята, да и отцы их при случае, походя, разоряют все попавшиеся на глаза птичьи гнезда?

   Больше мы со Смирькой не слышали нашего замечательного певца: соловей покинул заросли.

   Оливковое яичко я выдул.

   Никогда из него не родится крылатое существо с чудесным даром песен.

   Розовое перестало существовать, но оливковое не рассыпалось в прах. Об этом позаботился я, поместив его в свою коллекцию.

   Теперь я думал: не повезу своей коллекции в город, отдам ее в сельскую школу, в ту самую, куда пойдет этой осенью Смирька со своими товарищами.

   Может быть, хоть соловьиные гнезда они перестанут разорять?

   Дочери.

   15/VI 1940 г.

Черноголовка

   В саду совхоза – там, где упал давно сгнивший забор и старинный помещичий сад соединился с диким лесом, – в густых елушках пела тоненькая черноголовая птичка.

   Старик любил послушать ее песню.

   Он жил в заново отремонтированном и выкрашенном в ярко-красный цвет домике, в самом отдаленном углу сада.

   Вечерами садился старик на крыльце, задумчиво посасывая трубку, – и закрывал глаза. Из дому выходил кот – упитанный черный мурлыка – и садился рядом с хозяином. Так сидели они молча, – и в елушках начинала петь веселая маленькая Черноголовка.

Обратите внимание

   Вернее, – кончала. Начинала петь Черноголовка с самого раннего утра, едва стряхнув с себя ночную дрему. И пела весь день до захода. Пела, весело разыскивая маленьких червячков-гусениц для подруги: подруга ее сидела в гнезде, терпеливо высиживала птенцов. Пела, деловито перепархивая с дерева на дерево. Пела, прыгая по земле или усевшись отдохнуть на минутку на ветке.

Источник: https://readanywhere.ru/bianki-vitalij-valentinovich/books/fomka-razbojnik-cbornik/55223/Trial

Виталий Валентинович Бианки Фомка-разбойник (cборник) — PDF

1

2 Виталий Валентинович Бианки Фомка-разбойник (cборник) Текст предоставлен правообладателем Фомка-разбойник. Повести и рассказы / Виталий Бианки.

: ACT, Астрель; Москва; 2012 ISBN Аннотация В книгу вошли рассказы и повести замечательного писателя-натуралиста Виталия Валентиновича Бианки ( ).

Мир дикой природы, противостояние и дружба человека и зверя, животные на службе у человека вот темы произведений, вошедших в данный сборник. Для детей среднего и старшего школьного возраста.

3 Содержание Задумчивые рассказы 4 Розовое и оливковое 4 Черноголовка 7 Ночной зверь 15 Чайки на взморье 20 Двойная весна 24 О Аулей, Аулей, Аулей! 28 Морской чертенок В борьбе со стихиями Из темной пучины Мечты и действительность 32 Сумасшедшая птица 34 Фомка-разбойник 37 По следам 40 В гостях у челябинцев 44 Рябчик 44 Ласковое озеро Сарыкуль 51 Под землей 57 Цветная ночь 66 Над землей 70 Заяц-всезнаец 75 Джульбарс (Рассказ ворошиловского стрелка) 80 Роковой зверь 83 Конец ознакомительного фрагмента. 85 3

4 Виталий Валентинович Бианки Фомка-разбойник. Повести и рассказы Задумчивые рассказы Розовое и оливковое Я пришел домой с прогулки, вынул из кармана коробку с ватой и осторожно открыл ее. В вате лежало маленькое яичко такое хрупкое на вид, что я сразу не решился взять его огрубевшими пальцами. Выкатил его из коробки себе на ладонь.

Яичко было прекрасно, как жемчужина, вытянутой, удлиненной, совершенной формы. Сияющая, оливкового цвета живая жемчужина! Цвета свежих ивовых листьев. Без пятнышка, без малейших крапинок. Внутри нее теплилась маленькая жизнь неведомая, таинственная, еще не готовая родиться на свет. Просвечивала и мерцала сквозь тонкую хрупкую оболочку нежно-нежнорозовой теплотой.

Читайте также:  Объемная собачка из бумаги для детей своими руками. шаблоны

Нет красок, чтобы передать на бумаге или полотне живую прелесть сочетания этих цветов. На картине розовое смешивается с оливковым получится муть, грязь.

Здесь розовое и оливковое составляют одно целое, но чудесным образом не сливаются, существуют сами по себе: розовое чтобы в свой срок превратиться в крылатое, поющее живое существо; оливковое чтобы исчезнуть, рассыпаться в прах после его рождения. У меня на ладони покоилось соловьиное яичко. В моей коллекции уже были соловьиные яйца, но все шоколадного цвета.

Важно

Только сегодня мне удалось, наконец, найти под кустом в заросли и в и кудрявых ольх гнездо с оливковыми яйцами. Их было пять в гнезде. Я взял только одно, чтобы самочка не покинула гнезда и вывела остальных четырех птенцов. А мне достаточно и одного яйца. Осенью я повезу свою коллекцию в город. Горожане редко вспоминают о птицах. Пусть-ка полюбуются на такую красоту.

Так я думаю, бережно держа на ладони оливковое с розовым яичко. Свободной рукой я достаю из стола заостренные с одного конца стеклянные трубочки. Выбираю самую тонкую из них, придвигаю к себе блюдечко, достаю булавку. Остается только сделать одну маленькую дырочку в яйце и выдуть его, выпустить его жидкое содержимое на блюдечко.

Но тогда исчезнет розовое! Одним соловьем станет меньше. Правда, соловьев много вокруг деревни, где я живу. Как наступили долгие дни и теплые белые ночи, воздух наполнился ивовой белой пушицей, принялись они щелкать круглые сутки. Вчера днем ко мне в окно доносился свист соловьев. Когда же они спят-то? удивленно спросил меня Смирька, восьмилетний соседский парнишка.

А вечером, когда в одиночестве меня тоска взяла и я уселся на крылечке покурить, подумать, как-нибудь разобраться в себе, как они свистели, как щелкали! Гляжу, и Смирька ко мне подсаживается: и ему не спится, не знает, куда себя деть. Ну, пусть сидит, думаю, он не мешает. Сидим, думаем каждый про свое. И соловьи свое поют. Вдруг резкий крик дергача резнул слух. 4

5 Грязь-грязь! Грязь-грязь! тужится, скрипит сквозь туман дергач на сыром лугу. Сало! Сало! Пек, пек, пек! легко, бархатисто выводят в кустах соловьи. Сало! Грязь! Грязь! орет дергач. Так они долго, без устали спорят друг с другом, и мы со Смирькой невольно вслушиваемся. Сперва кажется: все соловьи поют одинаково, и им ужасно мешает скрип дергача.

Но стоит только немножко вслушаться, и вот дергач сам по себе и соловьи сами по себе. Сразу и вместе они, и отдельно. Как розовое и оливковое в яичке. Соловьиные песни тоже разные. Один поет совсем близко в лядинке через дорогу от нас в сыром лиственном леску. Его голос слаб и высок.

Некоторые ноты выходят у него резковато; он даже срывается иногда с голоса: совсем еще молод, видно. Голос другого ниже и сильней, песни дольше. Он уверенно берет трудные низкие ноты и не срывается на верхах. Он дальше: под горкой, за банями. А кажется тут же в лядинке поет. Хороший музыкант.

Но когда запел третий, душа всколыхнулась! Ничего, что он всех дальше от нас через поле, в зарослях ив и ольх; каждая нотка его песни слышна отчетливо. Его густой, мощный свист легко покрывает натужный скрип дергача. Какой певец! Его клокочущие трели великолепны.

Совет

И как смело он переходит от томных, за душу берущих низких нот к дерзкой «дешевой дудке»! 1 Замер на низких и вдруг фиулит! вырвал свистом, да с каким росчерком! И замолк. Здорово? в восхищении спрашиваю Смирьку. Дивья! притворно пренебрежительно говорит Смирька. Но и он доволен. И вспоминает из басни: А верно, что «петь великий мастерище».

Какая уж тут тоска: самому хочется петь и жить, жить радоваться! Очнулся я от дум. На ладони оливковое яичко. Нет, не стану я выдувать его! В нем птенчик нашего замечательного певца. И кто знает: не заключен ли в этой тонкой скорлупке такой же чудесный дар песен? Отнесу яичко обратно в гнездо, в заросль. В заросли крики Смирьки и звонкий визг его сестренки.

И скрипучий, неприятный птичий голос. Спешу напролом через кусты и хворост. Но я опоздал. Гляди, как я в нее! кричит мне Смирька. Прямо в лоб шмякнул! Его сестренка смеется и грязными пальцами размазывает по своему розовому лицу крошечный желток. Знакомое гнездо под кустом выворочено, в нем пусто. Смиреха! Смиреха! говорю я с тоской.

Что ты наделал! Ведь это гнездо того самого соловья, которого мы вчера слушали. Не! весело откликается Смирька.

Это вон какой птюшки, вон скрипит в кусту! Серая птичка перепрыгивает невдалеке с ветки на ветку, дергает хвостом и скрипит, скрипит Откуда бы знать Смирьке, что прославленный соловей «петь великий мастеринге» в тревоге за свое гнездо стонет неприятным, скрипучим голосом? И что могло помешать ему разорить гнездо этой невзрачной «пташки», когда кругом все ребята, да и отцы их при случае, походя, разоряют все попавшиеся на глаза птичьи гнезда? Больше мы со Смирькой не слышали нашего замечательного певца: соловей покинул заросли. 1 Одно из колен соловьиной песни: сильный, резкий свист. 5

6 Оливковое яичко я выдул. Никогда из него не родится крылатое существо с чудесным даром песен. Розовое перестало существовать, но оливковое не рассыпалось в прах. Об этом позаботился я, поместив его в свою коллекцию.

Теперь я думал: не повезу своей коллекции в город, отдам ее в сельскую школу, в ту самую, куда пойдет этой осенью Смирька со своими товарищами. Может быть, хоть соловьиные гнезда они перестанут разорять? Дочери. 15/VI 1940 г.

6

Источник: https://docplayer.ru/31864902-Vitaliy-valentinovich-bianki-fomka-razboynik-cbornik.html

Ссылка на основную публикацию